Мобилизационный резерв становится хуже. Молодые и сильные заканчиваются – интервью с военным хирургом

Отменять бронирование для гражданских врачей не всегда бывает целесообразно, хотя и на фронте действительно не хватает специалистов. Об этом в интервью "Телеграфу" говорит военный хирург, командир 4-го отдельного медицинского батальона Третьего армейского корпуса Иван "Турист".

О тяжелой работе медиков на стабпунктах, распространенных ранениях во время войны дронов и работе ВЛК – далее в материале.

"Военная медицина такая же, как в крутых больницах"

– Иван, расскажите читателям немного о себе. Вы стали в строй медицинской роты 3 ОШБ в феврале 2025 года. А чем занимались до этого? Были гражданским медиком?

– Я работал 6 лет медбратом в больнице Мечникова. Там же интернатура и начало уже хирургической карьеры. У меня были знакомые в Третьей штурмовой. И как только я закончил обучение (уже к концу интернатуры), то понял, что не хочу работать в гражданской медицине, и искал себе место в армии.

– Из гражданской больницы вы попали прямо на фронтовой стабилизационный пункт. Каково было первое впечатление от фронтовой медицины?

– Я четко сознавал, куда должен попасть. У нас была система ротации: были люди, которые работали только на медпункте и оказывали помощь амбулаторно. И была рота поделена условно на несколько отделений. Я работал хирургом. Первый месяц вводный, на тебя смотрят, а потом ставят хирургом на медпункт. Если ты зашел в строй, то не имея всех средств индивидуальной защиты, инструктажа по связи, техники безопасности, оружия, выезда на полигон, тебя не отправят на стабпункт. Ты должен иметь всю эту экипировку и уметь ею пользоваться. Заходящего из гражданской жизни человека никто не бросит сразу куда-то, без уверенности, что он подготовлен.

– Насколько понимаю, стабпункт – это тяжелая работа? Какая нагрузка на медиков?

– Смена это 8 через 4. То есть 8 суток ты работаешь, а 4 суток ротируешься (или заступаешь на амбулаторию, или отдыхаешь, если смена была очень тяжелая). Однако бывает, что кто-то заболел или должен уехать в командировку, поэтому мы работали и по 12, и по 20 суток.

– А как вообще выглядит фронтовой стабпункт? Это ведь не гражданская больница. Какие там условия?

– Даже если это и блиндаж, то это блиндаж на максималках. Там есть система кондиционирования, осушители воздуха, бесперебойно работающая кухня. Сказать, что там какие-то условия, приближенные к палеолиту, это не так. Даже полевая медицина сейчас, которая находится вблизи линии боевого столкновения, достаточно современна и хорошо оборудована. Качество оборудования, хирургического, анестезиологического инвентаря не сильно отличается от того, что есть в крутых больницах и передовых госпиталях.

"Большинство ранений происходит во время ротаций"

– Сейчас у нас в основном дроновная война. Учитывая это, какой характер ранений у военных самый массовый?

– Если брать статистику, то это комбинированная травма, то есть поражение нескольких частей тела. Был этап между 2022 и 2023 годом, когда каждое третье ранение – это ранение ниже бронежилета. Это бедра, ягодицы, пах. С дроновой войной поражения самые разные. Приезжает человек, у которого почти нет изолированной травмы. Только рука, нога, голова – такого нет. А есть ранения лица, спины, абдоминальные ранения (брюшной полости — ред.). В то же время, турникет на конечности, частичная ампутация стопы или кисти… То есть достаточно серьезные комбинированные травмы.

– Какие операции на стабпункте хирурги проводят чаще всего, чтобы спасти жизнь военных? Достают осколки?

– Не совсем. Если осколок не критичен, не повредил сосуды, не идет массивное кровотечение, его не трогают, а лечат консервативно. Есть очень много людей с большим количеством осколков в теле: мелких, где-то в критических зонах. И они с ними просто живут. Если осколок ты можешь достать мануально, ты его достаешь. Если это требует какого-нибудь длительного вмешательства, это не стоит делать, особенно на этапах стабпункта. Ты ведь никогда не знаешь, что будет через минуту. Сейчас у тебя на весь стабпункт один раненый и можно быть с ним сколько угодно. А через минуту тебе передают, что сейчас у вас будет 15 раненых. А ты уже начал работать и не можешь просто остановиться. И кто будет оказывать помощь тем, кто приедет сейчас? Поэтому все делается в максимально сжатые сроки.

Если же говорить конкретно об операциях, то основная – фасциотомия (во время которой рассекают фасцию, плотную оболочку, покрывающую мышцы, нервы и сосуды, — ред.). Также очень много турникетных ампутаций.

– Почему?

– Чему сразу учат военного? Его учат MARCH (алгоритм MARCH – это аббревиатура для обозначения последовательности действий при оказании помощи в экстремальных ситуациях — ред.) Спасает ли жизнь этот подход? Спасает. Но иногда военный, который накладывает турникет, теряет конечность, а не должен был ее потерять. Не так давно был случай: оторвано два пальца на кисти. Брызнуло кровью на штаны. Они были изрядно пропитаны кровью и молодой парень накладывает себе два турникета на ноги. Пока его эвакуируют, проходит 8 часов. И кроме того, что он остался без двух пальцев, он остается без двух ног на таком уровне, на котором протезирование будет очень сложным.

– А если военный экипирован строго в соответствии с уставом, весь в броне, где только возможно, тяжелых ранений в современной войне можно избежать?

– Чем больше на тебе всего, тем меньше ты мобилен. Даже если оно все суперсовременное, суперлегкое, дорогое, все равно это 20 килограммов веса. Другое дело, что большинство ранений происходит именно во время ротации. К примеру, меняют бойцов на позициях и в это время прилетает в машину. А человек отсидел на позициях в бронежилете, каске месяц, два, три, полгода…

– Были особенно запомнившиеся пациенты?

– Мы работали на Донецком направлении. Был легкий раненый, зашедший своими ногами. При осмотре у него в средней трети плеча было ранение – всего 2 миллиметра. Просто точка, которую едва заметно. Но при перевязке мы заметили, что конечность холодная и бледная, отсутствует пульсация. Обнаружился полный разрыв плечевой артерии и вены. Но от ранения прошло 55 минут, потому вдвоем с хирургом мы провели шунтирование и эту руку удалось спасти. Он выписался и с конечностью у него все хорошо. А если бы раненых одновременно приехало 30 человек, то на эту точку никто бы и не обратил внимания и человек потерял бы конечность.

– Когда идут активные боевые действия, сколько раненых может быть в сутки на одном стабпункте?

– Десятки, сотня и еще больше. По-разному на разных направлениях.

– За время полномасштабной войны я сделал множество интервью с потерявшими конечности бойцами. Многие из них рассказывали, что на стабпункте делали все возможное, чтобы спасти им конечности, а затем медики в госпиталях все равно принимали решение об ампутации. Почему это происходит?

– Приезжает человек с турникетом, условно, ранение нижней конечности. Если турникет не больше двух часов – безопасно снимать. Все, что больше двух часов, сначала фасциотомия, а потом принимаем решение – снимать или не снимать.

Если наложить турникет пожилому человеку, у которого атеросклероз и ткани адаптированы к постоянному недостатку кислорода, есть ишемическая болезнь нижних конечностей, то турникетный синдром развивается медленнее. Метаболизм и так отсутствует. А вот у молодых ребят очень быстро развиваются необратимые перемены. И надо сделать полную фасциотомию и проверить: если мышца сокращается – она жива. Но ведь надо проверить все пучки мышц. Поверхностные мышцы сокращаются, а те мышцы, которые находятся глубже, у самой кости, умирают самыми первыми, ведь турникет прижимает все, что есть, к костям.

Поэтому иногда компартменты раскрываются поверхностно, мышцы определяются жизнеспособными, это документально фиксируется и снимается турникет. А на самом деле в массиве глубоких тканей уже есть необратимые изменения. Далее человек следует на новый этап эвакуации и ему говорят: "Все у тебя хорошо, все спасено". Со временем состояние начинает ухудшаться, человек попадает на диализ. То есть, спасти можно что угодно, вопрос в функциональности. И спасая конечность, мы потеряем жизнь. Поэтому по жизненным показателям консилиумом принимается решение ампутировать конечность, чтобы сохранить общую функцию жизни организма.

"Среди мобилизованных больше пожилых"

– Вы работали в корпусной системе ВЛК. Какая ситуация со здоровьем мобилизованных?

– Мобилизационный резерв на пятый год полномасштабной войны становится хуже. Молодые и сильные понемногу заканчиваются. Больше пожилых людей с соматическими заболеваниями. Если взять норму показателей общего анализа крови, например, по состоянию на 1980 год прошлого века и сейчас, то есть разница. Как увеличить здоровье населения? Снизить норму.

– А были ли случаи на ВЛК, когда человек действительно уже не тянет, хочет уволиться, но по факту пригоден по всем протоколам?

– Люди, которые пятый год на войне… Мало кто не хочет уволиться. Вопрос, как далеко ты готов зайти ради этого. Есть разные варианты уволиться и ВЛК – это не самый простой вариант. Жена, трое детей и все.

Но в нашем корпусе, подразделении люди все мотивированы, и жестких случаев, мол, "сделайте что-нибудь, чтобы я списался", такого на моей практике не было.

О бронировании и выгорании

– Как ощущается дефицит медицинских кадров в армии? На днях глава Минздрава говорил, что будет происходить разбронирование гражданских врачей для фронта. Это действительно давно нужно было сделать? Каких медицинских специалистов не хватает?

– Например, нейрохирургов, сосудистых хирургов очень большая нехватка в армии. Но это, в принципе, так по стране. Нейрохирургов около 600 на всю Украину. А в армии из них около 50. Но опять же, на этапе стабпункта нейрохирург не нужен. Это неправильно с точки зрения оптимального использования ресурсов.

На самом деле, на каждом этапе кто-то должен выполнять свою работу. Взять крутого специалиста кардиохирурга, мобилизовать в армию – зачем? А кто сможет заменить его там, где он сейчас? Есть суперузкие специалисты, и я считаю, что им нецелесообразно отменять бронирование.

– Проблема выгорания медиков в армии насколько серьезна?

– Здесь многофакторная проблема. Люди оторваны от собственных семей, от обычного ритма жизни. Ночью ты работаешь, днем ты или работаешь, или пытаешься делать вид, что отдыхаешь. Это полное изменение биоритма. Семье не можешь уделить внимание, у кого-то пожилые родители, нуждающиеся в уходе. Люди все это переживают, но привязаны к конкретному месту и не могут ничего с этим поделать. И потому люди выгорают.